Что такое система в психологии

СИСТЕМА

Смотреть что такое СИСТЕМА в других словарях:

СИСТЕМА

(от греч. systema — целое, составленное из частей; соединение) множество элементов, находящихся в отношениях и связях друг с другом, которое обр. смотреть

СИСТЕМА

СИСТЕМА

система ж. 1) Структура, представляющая собою единство закономерно расположенных и функционирующих частей. 2) Определенный порядок в расположении, связи и действии составляющих что-л. частей. 3) Форма общественного устройства; общественный строй, формация. 4) Форма организации чего-л. (хозяйственных, государственных, политических единиц, учреждений и т.п.). 5) Совокупность учреждений, организационно объединенных в единое целое, или однородных по своим задачам организаций. 6) а) Совокупность принципов, служащих основанием какого-л. учения, мировоззрения. б) Совокупность методов, приемов осуществления чего-л. 7) разг. То, что стало обычным, регулярным.

СИСТЕМА

система ж. (в разн. знач.)system избирательная система — electoral system нервная система — nervous system система счисления — scale of notation солнеч. смотреть

СИСТЕМА

СИСТЕМА

СИСТЕМА

СИСТЕМА

СИСТЕМА (от греч. — целое, составленное из частей; соединение), совокупность элементов, находящихся в отношениях и связях друг с другом, кот. смотреть

СИСТЕМА

complex, chain, installation, method, repertoire вчт., repertory, structure, system* * *систе́ма ж.systemдубли́ровать систе́му — duplicate a systemотл. смотреть

СИСТЕМА

СИСТЕ́МА, и, ж.1. Порядок, зумовлений правильним, планомірним розташуванням та взаємним зв’язком частин чого-небудь.Бажаючи дати кілька коротеньких зам. смотреть

СИСТЕМА

ж.system- абелева система- абсолютная система единиц- абсолютная система отсчёта- абсолютно непротиворечивая система- абсолютно неустойчивая система- а. смотреть

СИСТЕМА

СИСТЕМА

ж.System n, Anlage f, Einrichtung fудали́ть во́здух из тормозно́й систе́мы — die Bremsanlage entlüftenсисте́ма авари́йной светово́й сигнализа́ции — War. смотреть

Источник

СИСТЕМА

СИСТЕМА «ЧЕЛОВЕК—МАШИНА» (англ. man—machine system) — система, состоящая из человека-оператора (группы операторов) и машины, посредством которой он осуществляет (они осуществляют) трудовую деятельность. См. также Большая система, Социотехническая система. Син. Антропотехническая система.

С. «ч.—м.» — одно из основных понятий инженерной психологии и эргономики, абстракция, а не физическая конструкция или тип организации. Несмотря на совместное выполнение функций управления человеком и машиной, каждая из 2 составляющих системы подчиняется в работе собственным, свойственным только ей закономерностям, а эффективность функционирования системы в целом определяется тем, в какой мере при ее создании были выявлены и учтены присущие человеку и машине особенности, в т. ч. потенциальные возможности и ограничения.

Смотреть что такое СИСТЕМА в других словарях:

СИСТЕМА

(от греч. systema — целое, составленное из частей; соединение) множество элементов, находящихся в отношениях и связях друг с другом, которое обр. смотреть

СИСТЕМА

СИСТЕМА

система ж. 1) Структура, представляющая собою единство закономерно расположенных и функционирующих частей. 2) Определенный порядок в расположении, связи и действии составляющих что-л. частей. 3) Форма общественного устройства; общественный строй, формация. 4) Форма организации чего-л. (хозяйственных, государственных, политических единиц, учреждений и т.п.). 5) Совокупность учреждений, организационно объединенных в единое целое, или однородных по своим задачам организаций. 6) а) Совокупность принципов, служащих основанием какого-л. учения, мировоззрения. б) Совокупность методов, приемов осуществления чего-л. 7) разг. То, что стало обычным, регулярным.

СИСТЕМА

система ж. (в разн. знач.)system избирательная система — electoral system нервная система — nervous system система счисления — scale of notation солнеч. смотреть

СИСТЕМА

СИСТЕМА

СИСТЕМА

СИСТЕМА

СИСТЕМА (от греч. — целое, составленное из частей; соединение), совокупность элементов, находящихся в отношениях и связях друг с другом, кот. смотреть

СИСТЕМА

complex, chain, installation, method, repertoire вчт., repertory, structure, system* * *систе́ма ж.systemдубли́ровать систе́му — duplicate a systemотл. смотреть

СИСТЕМА

СИСТЕ́МА, и, ж.1. Порядок, зумовлений правильним, планомірним розташуванням та взаємним зв’язком частин чого-небудь.Бажаючи дати кілька коротеньких зам. смотреть

СИСТЕМА

ж.system- абелева система- абсолютная система единиц- абсолютная система отсчёта- абсолютно непротиворечивая система- абсолютно неустойчивая система- а. смотреть

СИСТЕМА

СИСТЕМА

ж.System n, Anlage f, Einrichtung fудали́ть во́здух из тормозно́й систе́мы — die Bremsanlage entlüftenсисте́ма авари́йной светово́й сигнализа́ции — War. смотреть

Источник

Что такое система в психологии

ОГЛАВЛЕHИЕ >>>

Глава 13

ПРИНЦИП СИСТЕМНОСТИ

Системность – объяснительный принцип научного познания, требующий исследовать явления в их зависимости от внутренне связанного целого, которое они образуют, приобретая благодаря этому присущие целому новые свойства.

За видимой простотой афоризма, гласящего, что «целое больше своих частей», скрыт широкий спектр вопросов, как философских, так и конкретно-научных. Ответы на них побуждают выяснить, по каким критериям и на каких началах из великого множества явлений обособляется особая категория объектов, приобретающих значение и характер системных.

Внутреннее строение этих объектов описывается в таких понятиях, как элемент, связь, структура, функция, организация, управление, саморегуляция, стабильность, развитие, открытость, активность, среда и др.

Идея системности имеет многовековую историю познания. Словосочетания «Солнечная система» или «нервная система» давно вошли в повседневный язык. От древних представлений о космосе как упорядоченном и гармоничном целом (в отличие от хаоса) до современного триумфа систем типа человек-компьютер и трагедий, порождаемых деградацией экосистем, человеческая мысль следует принципу системности.

Системный подход как методологический регулятив не был «изобретен» философами. Он направлял исследовательскую практику (включая лабораторную, экспериментальную работу) реально, прежде чем был теоретически осмыслен. Сами естествоиспытатели выделяли его в качестве одного из тех рабочих принципов науки, оперируя которыми можно обнаружить новые феномены, прийти к важным открытиям. Так, например, американский физиолог Уолтер Кеннон считал синонимом системности принцип гомеостаза как динамического постоянства состава и свойств системы, ее стремление к сохранению стабильного состояния вопреки действию факторов, которые его нарушают. Рабочий смысл этого принципа в том, что, руководствуясь им, исследователь в любом компоненте и отправлении системы усматривает одно из приспособлений, решающее главную задачу – удержать ее в равновесии.

Такой общий взгляд позволяет делать подлинные открытия. Под открытием при этом следует иметь в виду не только частный феномен (например, открытие адреналина как секрета надпочечников или торможения мышечной активности при раздражении определенных нервов или нервных центров). Это скорее предоткрытия, поскольку не выявлена роль установленных фактов в «телесной экономии». Только ответив на вопрос, в чем смысл выброса адреналина или торможения деятельности мышцы, можно говорить о подлинном открытии. Ответ же способен дать общий системный подход. Он, позволяя объяснить факты, обнаруживаемые на чисто эмпирическом уровне, имеет и прогностическую ценность, направляя на поиск еще неизвестных регуляторов, незримо действующих в системе для обеспечения устойчивости.

Из исследований биологического гомеостаза Кеннон вывел «общие принципы организаций», действительные для любых «сложных объединений» (систем в отличие от «не-систем»): дифференциация и интеграция функций «сотрудничающих частей» с целью решения общей для всей системы задачи; согласование внешних и внутренних отношений; саморегуляция, обеспечиваемая своевременным поступлением сигналов об отклонения от «средней позиции» и принятого курса с последующим включением механизмов, которые восстанавливают стабильность, и др.

Принцип системности в образе гомеостаза оказался весьма продуктивным не только в физиологии, но и в других науках: в учении о биоценозах (совокупности живых организмов, населяющих данный участок суши или водоема), генетике, кибернетике, социологии и психологии. Принцип системности не исчерпывается гомеостазом, хотя и служит одним из его важных, эвристически сильных воплощений. Психическая организация – это системный объект, живущий сам по себе, независимо от его познанности. В многовековой эволюции научной мысли возникали различные теоретические конструкты, объясняющие, как эта организация устроена, из каких частей состоит, как они между собой связаны, как сопряжение работают и т.д.

От научной мысли требуется, чтобы это знание было выстроено по определенной логике и его различные фрагменты складывались в целостную картину, удовлетворяющую принципу системности. Не все концепции выдерживают испытание этим критерием, поэтому для выяснения специфики знаний, адекватных принципу системности, следует сопоставить их с несколькими типами «несистемных» теорий.

Таких типов пять: холизм, элементаризм, эклектизм, редукционизм, внешний методологизм.

Холизм

Холизм (от греч. holos – целый, весь) абсолютизирует фактор целостности, принимая ее как первичное, ни из чего не выводимое начало. В психологии подобное начало выступало в представлениях о душе, сознании, личности.

Сознание или личность действительно являются целостностями, но системными, поэтому их изучение предполагает специальный анализ обозначаемой этими терминами области явлений, ее многомерного строения, уровней ее организации, отношений с природной и социальной средой, механизмов сохранения целостности и т.д. Только тогда открывается перспектива построения теории, воспроизводящей свойства и функции сознания и личности как системных объектов.

Таким путем и развивалось научное знание, разрушая версии о глобальных психических первоначалах (душа, «Я» и др.), которые, все объясняя, утверждались в ранге сущностей, в объяснении не нуждавшихся.

Элементаризм

Система строится из элементов, которые, взаимодействуя между собой, приобретают новое качество как части целого и утрачивают его, выпадая из этого целого. Подобно тому, как холизм абсолютизирует целостность, усматривая ее основания и действующие причины в ней самой, элементаризм оставляет без внимания интегральность системы, полагая каждый из ее компонентов самодостаточной величиной. Ее связи с другими такими же величинами мыслятся по типу соединения, входя в которое, они существенных преобразований не испытывают. В психологии подобный стиль мышления, ориентированный на физический, точнее, механический способ объяснения природы, согласно которому она сводится к взаимодействию неделимых частиц, привел к попыткам найти неделимые элементы в запутанной «материи» сознания.

В концепциях, ориентированных на сенсуализм (от лат. sensus чувство, ощущение), за первоэлементы психической жизни, из которых складывается все ее многообразие, принимались ощущения и простейшие чувствования.

В период становления психологии как отдельной научной дисциплины ее строители предложили программу выявления с помощью эксперимента сенсорных «атомов», из которых выстраивается структура сознания. Это направление (представленное в работах Вундта, Титченера, Маха и др.) известно под именем структурализма.

В различных ответвлениях элементаризма вычленялись другие психические «атомы» – акты, функции, реакции. Неудовлетворенность этими вариантами породила дискуссии, стимулировавшие разработку концепций, либо вообще отвергавших структурную организацию душевной жизни (образ «потока сознания» у Джемса), либо предлагавших начинать ее изучение с первичных целостностей (например, гештальтов в гештальтпсихологии).

Эклектизм

Другим антиподом системности является эклектизм (от греч. eklektikos – выбирающий) как соединение разнородных, лишенных внутренней связи, порой несовместимых друг с другом идей и положений, подмена одних логических оснований другими. Так, приступив к разработке своей теории физиологической психологии, Вундт исходил из того, что первичным материалом сознания служат сенсорные образы, соединяемые посредством ассоциаций. Но затем, видя ограниченность этой схемы, он ввел в качестве «верховного» организатора процессов сознания особую волевую силу – апперцепцию. Несовместимость этих двух способов объяснения очевидна. Джемс жаловался, что создание Вундта напоминает ему червяка, которого можно разрезать на части и каждая из них будет ползать сама по себе.

Знания об организме, индивиде, личности, обществе собираются на различных участках неравномерно движущегося фронта научных исследований. На каждом участке – свои результаты прорывов в непознанное, свой язык. Вместе с тем возникает реальная потребность в том, чтобы собрать воедино известное о различных параметрах объектов, являющихся целостностями. Очевидно, что такой, например, объект, как человек, является целостностью.

Потребность объяснить эту целостность, при скудости методологических средств, порождает эклектические комбинации. Такова, например, рефлексология В.М.Бехтерева. Ее традиции определили когнитивный стиль его учеников и учеников этих учеников в психологии. Их эклектизм прикрывал проспект комплексного изучения человека как многофакторной и развивающейся системы.

Редукционизм

Еще одной установкой, противостоящей принципу системности в психологии, является редукционизм (от лат. reductio – отодвигание назад), который сводил либо целое к частям, либо сложные явления к простым. Сведение, например, сложной организованной деятельности к более простому отношению «стимул – реакция» или к условному рефлексу препятствует системному объяснению этой целостности. Опасность несовместимой с принципом системности редукционистской установки особенно велика в психологии в силу своеобразия ее явлений, «пограничных» по отношению к биологическим и социальным.

Предпринимались попытки свести, например, такую умственную операцию, как обобщение, к генерализации нервного процесса в коре больших полушарий (физиологический редукционизм) или свести личность к совокупности общественных отношений (социологический редукционизм), а познавательную активность описать как прием и переработку информации (кибернетический редукционизм).

Обращение к физиологии, социологии, кибернетике обогатило аппарат собственных психологических понятий благодаря преимуществам междисциплинарных контактов, которые, однако, эффективны лишь тогда, когда они не ведут к «истреблению» этих понятий.

Организм – это биологическая система, общество – социальная. С ними взаимосвязана психологическая система, имеющая свой строй и закономерности преобразования. С целью отграничить ее от других систем Н.Н.Ланге в свое время предложил назвать эту систему психосферой. «Общение» систем продуктивно только в «диалоге», где каждая говорит собственным, а не чужим голосом.

Внешний методологизм

Л.С.Выготский писал, что «есть два типа научных систем по отношению к методологическому хребту, поддерживающему их. Методология всегда подобна костяку, скелету в организме животного. Простейшие животные, как улитка и черепаха, носят свой скелет снаружи и их, как устриц, можно отделить от костяка, они остаются малодифференцированной мякотью; высшие животные носят скелет внутри и делают его внутренней опорой, костью каждого своего движения». 137 Высшая методология управляет работой каждого элемента «организма» науки, каждым движением мысли по добыванию и объяснению фактов. Вместе с тем имеются методологии, выполняющие не рабочую, а защитную функцию (подобную той, которую в приведенной метафоре играет панцирь черепахи).

Таковой по отношению к российской психологии советского периода служила философия диалектического материализма. Она являлась, притом порой апеллируя к принципу системности, методологическим прикрытием процесса производства знаний, который шел своим ходом без реального конструктивного участия в нем закостенелого, чрезвычайно прочного внешнего прикрытия, неспособного управлять внутринаучным поиском. Лишившись этого прикрытия, советская психология оказалась (если следовать избранной метафоре) «малодифференцированной мякотью», массой представлений и фактов, не имеющей истинно системной организации.

Рассмотрев пять типов несистемных теорий, обратимся к концепциям, которые, реализуя принцип системности, обусловили прогресс психологического знания. Они возникали на историческом пути психологии в полемике с «несистемными» представлениями.

Зарождение системного понимания психики

Первым в истории научной мысли, в том числе психологической, принцип системности утвердил Аристотель. Как уже отмечалось, он прошел школу Платона, где душа представлялась внешней по отношению к телу сущностью, распадающейся на части, каждая из которых находится в одном из органов тела (разум – в голове, мужество – в груди, вожделение – в печени). В то же время Платон отстаивал положение о том, что в мире царит целесообразность. Вещи природы стремятся подражать нетленным идеям. К этим идеям в тоске тянутся несовершенные человеческие представления.

В учении Платона роль цели была мифологизирована. Но эта роль не является фиктивной. Сознание человека изначально ориентировано на цели. Это свойство Платон придал всей действительности, где, по его убеждению, властвуют не причины, как прежде полагали философы, а цели. Обращение к категории цели подготовило разработку Аристотелем принципа системности.

Вместе с тем Аристотель учился не только по «устным текстам» Платона, но и по книгам ненавистного Платону Демокрита, считавшего, что главное в познании – это поиск причинных объяснений. Но ни телеология Платона, ни причинность Демокрита не позволяли трактовать организм как систему. Оба философа представляли душу внешней по отношению к организму сущностью.

Для Демокрита душа – это легкие и шарообразные атомы огня, одна из разновидностей вещества среди других. Физический закон рассеяния применим и к телу, и к душе, которая ведь также является телесной. Поэтому Демокрит отверг бессмертие души. В мировоззренческом плане эта идея подрывала религиозно-мифологические представления. Но в плане естественнонаучном она служила барьером к объяснению реальных системных особенностей живого организма. Этот барьер перешагнул Аристотель. Он не смог бы выстроить свою теорию, не будь предшествующей «дуэли» между Платоном и Демокритом. Она сделала очевидным, что нельзя объяснить организм как систему, исходя из прежних воззрений на душу и тело, на причину и цель. Учтя опыт этой «дуэли» и обобщив достижения античной науки, Аристотель разработал системную концепцию.

Она предполагала, что живое тело имеет физический состав (содержит те же элементы, из которых состоит неорганическая природа), но в ней действие этих элементов совершается в определенных границах и по особым внутренним принципам, установленным его организацией как целым, от которого зависит взаимодействие частей. Тело прекращает свое существование не из-за исчезновения одного из элементов (атомов огня, как учил Демокрит), но по причине распада его системной организации. Это организованное целое и есть, согласно Аристотелю, душа как «форма естественного тела, потенциально одаренного жизнью».

Следует подчеркнуть, что основанием утвержденного Аристотелем принципа системности применительно к психике служило переосмысление широкой «сетки» всеобщих категорий познания (часть целое, средство – цель, возможность – действительность, структура – функция, содержание – форма, внутреннее – внешнее). Они являются философскими, методологическими, но от них зависит реализация принципа системности в конкретных науках, в том числе в психологии.

Формула Аристотеля, согласно которой душа – это операция, деятельность, функция тела, но не самостоятельное тело среди других, была в последующие века истолкована его интерпретаторами с акцентом на аристотелевском выводе о том, что «душа не является телом». Между тем единственный смысл этого тезиса заключается в том, что душа, хотя и не может существовать без тела, но не идентична ни отдельным образующим тело вещественным элементам, ни их смешению.

Категория организма складывалась в аристотелевском мышлении под воздействием потребности охватить в целостной схеме как предчеловеческие, так и человеческие формы. Но именно последние представляли собой камень преткновения: поведение человека регулируется качественно иным образом, чем поведение животного. Это побудило Аристотеля ввести такую детерминанту, как «продукты» сверхиндивидуального разума (нуса), исходящие из нематериальной сферы, но оказывающие воздействие на ход телесных процессов.

Эти «продукты» суть нечто «внешнее» по отношению к органическому телу, которому, по Аристотелю, присущ и свой внутренний двигатель. Когда из желудя вырастает дуб, из одной зародышевой клетки – человек, из другой – слон, то объяснить различие в этих процессах развития только усвоением внешнего питательного материала невозможно.

До понятия о генетической программе оставалось два с лишним тысячелетия, но принцип направленной реализации (энергейя) присущего организму потенциала (динамис) четко сформулирован и выражен в понятии об энтелехии как цели, которая «движет изнутри». Именно этот термин стал трактоваться как главный показатель виталистического стиля биологии Аристотеля.

Следует, однако, различать две ипостаси (энтелехии), отражающие общий подход Аристотеля к организму. Уже отмечалось его стремление постичь организм как целое, включающее все живое – растительное, животное, человеческое. Отсюда возникла и опасность редукции «сверху вниз» – распространения на элементарное тех способов поведения, которые присущи высшему и сложному. Так произошло и с энтелехией. В этом термине соединились два значения: «программно-генетическое», указывающее на направленность биологического развития, и «мотивационно-целеобразовательное», характерное только для человека. Примером второго (пример Аристотеля) служит творчество скульптора, преобразующего кусок мрамора соответственно замыслу, который движет телесными действиями этого скульптора. Различий между реализацией генетической программы и программы социальной Аристотель не проводил. Обе объединялись термином «энтелехия». И поскольку целенаправленность человеческого поведения известна каждому из его сознательного опыта, а о генетической «развертке» организма никакого позитивного знания не было, телеология живого представлялась по образу и подобию разумного целеполагания. Это и стало опорой последующего витализма.

Воспроизводя своеобразие биологических объектов, Аристотель трактует организм как систему. Она целостна, устойчива, активна, целеустремленна. В отличие от постоянно подверженных «энтропии» (сравните Демокритово «рассеяние» атомов) физических объектов система организма стремится сохранить свою организацию. Будучи неотделима от внешнего, она активно противостоит ему и «поглощает» его порциями в соответствии с присущим ей устройством. В этом мы видим зачатки концепции гомеостаза, согласно которой организм удерживает свои процессы на стабильном уровне вопреки возмущающим внешним воздействиям.

Вместе с тем устойчивость живого сопряжена с его изменением, развитием, движущую силу которого Аристотель усматривал в самом телесном субстрате, в стремлении организма к «потребному будущему», к переформированной цели, заранее определяющей ход текущих событий. Учение Аристотеля запечатлело первую фазу научного понимания системности, гомеостаза и активности организма, ставшую исходной для последующих исканий и решений.

После Аристотеля достигнутый им синтез был утрачен. Его место на столетия заняли два подхода: либо дуалистический (сопряженный с религиозным мировоззрением), разъявший душу и тело, либо редукционистский, который, возвращая к доаристотелевским взглядам, рассматривал душу (психику) как разновидность материи, вещества.

Машина как образ системности

В XVII веке с появлением новой картины мира, покончившей с прежними аристотелевскими «формами» и «сущностями», представившей все зримое мироздание движущимся по законам механики, зарождается новый тип системного объяснения организма и его психических проявлений – восприятия, памяти, аффекта, движения. Образцом такого объяснения стала модель Декарта, в которой организм был представлен как машинообразно работающее устройство.

Подобно тому как Аристотель развивал системные идеи в противовес «несистемным» атомистическим воззрениям Демокрита, Декарт, разрабатывая свою системную модель, отграничил объяснение ее действий от «несистемного», хотя и строго причинного объяснения хода вещей в неорганическом мире. В отличие от христианского мировоззрения создавалась новая картина природы, любой объект которой, включая человеческое тело, рисовался движущимся по непреложным законам механики.

Если для Аристотеля примером целесообразного действия служила работа скульптора, воплощающего свой замысел в куске мрамора, то для Декарта – работа техника, создающего машину, способную затем действовать независимо от этого техника в автоматическом режиме, соответственно присущей ей «диспозиции органов».

Разные социально-исторические эпохи сформировали различные основания для системного стиля мышления. Этот стиль и определил характер объяснения психических форм жизни. В творчестве Декарта он привел к открытию рефлекторной природы поведения, что стало эпохальным событием как для физиологии, так и для психологии.

Конкретные представления Декарта о механизме рефлекса являлись фантастическими. Но принципиальная схема этого механизма стала на два века основополагающей для нескольких поколений исследователей головного мозга и его функций, в том числе психических.

Согласно Декарту, природа и сознание – это два предельных основания бытия, две субстанции, которые «пересекаются» в человеческом организме в «шишковидной железе» (имелся в виду эпифиз). Если ограничиться этой версией Декарта (породившей концепцию так называемого психофизического взаимодействия), останутся не выявленными два его важнейших нововведения. Они содержались в теории организма, отделявшей от субстанции материи особый круг явлений, механика которых в виде «трубок и причин» качественно отличалась от механического движения любых других природных объектов. От мыслящей же субстанции эта теория отделяла другой круг явлений, качественно отличных от «чистых» мыслей, поскольку эти явления (Декарт обозначил их словом «страсти», то есть страдательные состояния души) порождаются «машиной тела».

Один круг накладывается на другой. Тем самым системная трактовка организма позволяла системно представить также и элементарные психические функции без обращения к душе как их организатору и регулятору.

Эти глубинные радикальные сдвиги в самом способе изображения отношений между телесным и психическим, реализующие принцип системности, оставались в тени, поскольку в философском манифесте Декарта декларировалась изначальная гетерогенность протяженной материи и непротяженного сознания. На этом манифесте и сосредоточились оценки его антиаристотелевского поворота, приведшего к идее о психофизическом взаимодействии (тогда как согласно Аристотелю между душой и телом не может быть взаимодействия, ибо душа не отдельная сущность, а форма тела, способ его организации).

В противовес традиционной оценке Декарта как родоначальника бескомпромиссно дуалистического направления мысли в психологии нового времени следует подчеркнуть, что именно Декартом в эту эпоху была предпринята попытка сомкнуть психическое и физическое, исходя из принципа системности. Этим не отрицается дуализм Декартовой философии. Но он выступал на другом уровне, а именно когда речь шла о сознании как непосредственном знании субъекта о своих личных мыслях и желаниях.

Душа – согласно Декарту – имеет двойную детерминацию: наряду с активными, деятельными состояниями у нее имеются «страдательные» (страсти или аффекты), которые порождаются воздействием внешних физических причин на телесную (физическую) организацию. «Страстями можно вообще назвать все виды восприятий или знаний, встречающихся у нас, потому что часто не сама душа наша делает их такими, какими они являются, а получает их всегда от вещей, представляемых ими».

Мысля природу как протяженную, бесконечную делимую материю, вихреобразно движущуюся вокруг Солнца по физико-математическим законам, Декарт ориентировался на другой объяснительный принцип, когда речь шла о «живой машине».

В определенном смысле Декарт столкнулся с той же трудностью, что и Аристотель, знакомый с причинным объяснением взаимодействия элементов природы, предложенным Демокритом. Для изучения живых систем с присущими им целостностью, упорядоченностью, организацией, целесообразностью и др. атомистическая гипотеза была непригодна. Столь же непригодной в этом плане являлась и картезианская концепция о вихреобразном движении материальных частиц.

С ее помощью анатомо-физиологическое знание не могло быть продвинуто ни на йоту. Вместе с тем отказаться от указанной концепции значило бы разъять природу на лишенные внутренней связи сферы. Выход, найденный Декартом, состоял в том, чтобы «загнать» движущиеся по собственным законам физические «вихри» (в виде огнеподобных частиц, названных «животными духами») в телесную конструкцию, которая, в свою очередь, работает на собственных, иных, чем в «чистой» физике, началах.

Тем самым разграничились две категории материальных тел и намечалась перспектива объяснения процессов в организме (в том числе и психических), исходя из постулата об их подчиненности объективным (стало быть, независимым от сознания) принципам системной организации.

Указанное разграничение двух категорий тел позволяло объяснять жизненные явления материальными причинами, не впадая в «грех» редукционизма (сводящего эти явления к физико-химическим). Как заметил М.Полани, «это может показаться невероятным, но это факт, что в течение трехсот лет писатели, которые оспаривали возможность объяснить жизнь, исходя из физики и химии, оперировали в качестве аргумента тем, что живые тела не ведут себя машинообразно, вместо того, чтобы указать, что само по себе наличие у живых существ машинообразных функций доказывает, что жизнь не может быть объяснена в терминах физики и химии». Машинообразность в данном контексте – синоним системности. Модель «организма-машины» с новых позиций объясняла ряд свойств живого тела: системность (машина – это устройство, имеющее структуру, которая предполагает согласованное взаимодействие образующих ее компонентов, необходимых и достаточных для успешного функционирования), целостность (ответная реакция на раздражитель производится всей «машиной тела»), целесообразность (в машине она предусмотрена конструктором, в «живой машине» выражена в полезной службе на благо целого). Однако такие решающие признаки поведения организма, как его активность, изменчивость с целью адаптации к новым обстоятельствам, его развитие, чужды миру механических систем (автоматов).

Научная мысль стала изучать эти признаки с разработкой новых воззрений на системность в XIX веке. Первая половина этого века ознаменовалась крупными успехами в изучении строения и функций нервной системы. Важнейшим открытием явилось установление различий между сенсорными (чувствительными) и моторными (двигательными) нервами, переход возбуждения первых (посредством центров спинного мозга) в ответную реакцию вторых. Переход был истолкован как отражение, и потому, соответственно латинскому обозначению этого феномена, назван рефлексом (от лат. reflexus – отражение). Он был наглядно представлен в образе рефлекторной дуги, имеющей «два плеча». Казалось, умозрительные прозрения Декарта, касающиеся механизма мышечных действий, вызванных отражением мозгом внешних толчков, воспринимаемых органами чувств, получили надежное подтверждение в опытах физиологов и врачей,

Между тем их скальпелем, рассекающим различные части нервной системы, руководило такое воззрение на изучаемый объект, которое ориентировалось на «анатомическое начало». Оно предполагало, что каждая функция организма имеет отличный от других анатомический субстрат. Определенный круг реакций объяснялся тем, что внешний импульс запускает в ход нервный механизм, приводящий в движение мышцу.

Эта теория рефлекса была с энтузиазмом встречена в медицинских кругах. Она открывала новые перспективы в диагностике нервных болезней.

Вскоре обнаружилась ее уязвимость в нескольких отношениях. Рефлекс считался автоматической реакцией, осуществляемой спинным мозгом, тогда как головной мозг наделялся спонтанно действующей «поту сторону» рефлекторного механизма психикой (сознанием и волей).

Дуалистическая картина нервной деятельности получала в этой анатомической схеме предельно четкое выражение. Сама деятельность мыслилась как «пучок» независимых друг от друга рефлекторных дуг, то есть лишалась системного объяснения. Слабость концепции рефлекторной дуги обнажала также ее неспособность объяснить адаптивный характер поведения даже на уровне обезглавленной амфибии с сохраненным спинным мозгом. Так, обезглавленная лягушка изменяла свое поведение в зависимости от внешних условий, в которые ее помещал экспериментатор (ползала, плавала и т.п.), то есть не являлась рефлекторным автоматом. Эта способность организма различать условия и регулировать соответственно им свои ответные действия требовала пересмотреть прежнюю «несистемную» схему рефлекторной дуги. В физиологии намечаются новые подходы к соотношению спинного и головного мозга, рефлекса и психики. В середине прошлого века в биологических науках назревал крутой поворот.

Система «организм – среда»

Коренным образом меняется весь строй представлений об организме, его эволюции, саморегуляции и взаимоотношениях с внешней средой. Складывается новый системный стиль мышления, в утверждении которого выдающуюся роль сыграли четыре естествоиспытателя Ч.Дарвин, К.Бернар, Г.Гельмгольц и И.М.Сеченов.

В физиологии новые учения сложились в противовес двум направлениям: ориентации на «анатомическое начало» и физико-химической школе. Оба направления внесли важный вклад в становление научных знаний об организме. Опора на анатомию позволила выяснить зависимость функций от субстрата. Что касается физико-химической школы, то она возникла в атмосфере энтузиазма, вызванного открытием закона сохранения и превращения энергии. В силу этого закона организм включался в общий круговорот физико-химических веществ и процессов в природе.

Ни одно, ни другое направление на могли объяснить специфики биологического типа поведения организма. Одно из них (ориентированное на «анатомическое начало») отделяло организм от среды, считая, что все условия для жизнедеятельности скрыты в нем самом. Другое – отождествляло организм со средой, доказывая, что их объединяет подчиненность одним и тем же физико-химическим законам.

Новую эпоху в биологии и психологии открыл переход к особой системе, интегрирующей организм и среду, трактующей их взаимоотношение как целостность, но отличную от физико-химической, энергетической и молекулярной целостности.

У Дарвина принцип определяющей роли среды сочетался с идеей борьбы живых существ за выживание в этой среде. Пафос физико-химического направления состоял в том, чтобы отождествить процессы в неорганической и органической природе, подвести их под один закон и сделать организм объектом точного знания. По-новому интерпретируя отношение «организм – среда», дарвиновская концепция акцентировала активность организма, побуждая снять знак равенства между двумя членами отношения.

Обычно главное достижение Дарвина усматривается в том, что он объяснил реальную целесообразность живого, дававшую повод наделять организм изначально заложенной в нем целью, слепым механизмом естественного отбора. Но этим, как и внедрением принципа развития, объяснительный потенциал дарвиновского учения не ограничивался. Идея борьбы организма за выживание в среде стимулировала рождение и развитие концепции о двух средах: внешней, к которой приспосабливается организм, и внутренней, присущей ему самому, отстаиваемой им в борьбе за существование. Сам Дарвин этой концепции не выдвигал, однако подготавливал ее своим учением.

У истоков новой модели организма стоял Бернар, согласно которому организм имеет две среды: внешнюю, физическую среду, и внутреннюю, в которой существуют все живые элементы органического тела.

Внутренняя среда состоит из плазмы и лимфы (в дальнейшем к этому была присоединена тканевая жидкость). Бернар впервые поставил вопрос о постоянстве внутренней среды и механизмах, его удерживающих.

Генеральная идея состояла в том, что именно благодаря постоянству внутренней среды организм приобретает независимость от внешних превратностей. На сохранение констант этой среды (кислород, сахар, соли и т.д.) работает множество читальных механизмов.

О том, каковы эти механизмы, Бернар еще ничего сказать не мог, но общая идея являлась чрезвычайно перспективной, приведя к учению о гомеостазе (равновесном состоянии, обеспечиваемом посредством саморегуляции), ставшим, как было уже сказано, синонимом системности.

И вновь, как и в прежние эпохи (во времена Аристотеля и Декарта), идея системности утверждалась в противовес несистемным представлениям о природе как великом круговороте бесчисленного множества физических частиц. Изъять живое тело из этого круговорота значило бы вырвать его из единой цепи бытия.

Такая версия устраивала витализм, концепция которого об особой «жизненной силе» являлась столь же несовместимой с принципом системности, как и концепция, которая, сводя мироздание к превращениям энергии, оставалась безразличной к организации живых систем.

Бернар считал эти системы построенными из общих для всей природы физико-химических элементов, но образующих в отличие от их взаимодействия вне организма особую внутреннюю среду, удерживаемую в своем постоянстве благодаря факторам, неизвестным неорганической природе.

Зарождение принципа системности в психологии

Утвердив системное отношение «организм – среда», Дарвин и Бернар создали новую проблемную ситуацию в психофизиологии органов чувств. Ведь именно посредством этих органов реализуется указанное отношение на уровне поведения организма. При первых попытках их экспериментального изучения физиологи, как и при анализе рефлексов, следовали «анатомическому началу» с присущим ему элементаризмом.

Шли поиски прямой зависимости ощущений от нервных волокон. На этом пути были достигнуты некоторые успехи. Появилась, в частности, теория цветного зрения Гельмгольца. Однако тот же Гельмгольц, перейдя в своей «Физиологической оптике» от отдельных ощущений к объяснению того, как возникают целостные образы внешних объектов, решительно изменил свой подход к этим психическим феноменам. Он выдвинул получившую экспериментальное подтверждение гипотезу о том, что целостный психический образ строится целостным сенсомоторным механизмом, благодаря операциям, сходным, как уже отмечалось, с логическими («бессознательным умозаключениям»).

Это был выдающийся шаг на пути утверждения принципа системности в психологии.

Следующий шаг принадлежал Сеченову. Он перевел понятие о бессознательных умозаключениях на язык рефлекторной теории. За этим стояло радикальное преобразование понятия о рефлексе. Взамен отдельных рефлекторных дуг вводилась теория нейрорегуляции поведения целостного организма. Эта теория содержала ряд принципиально новых факторов. Мышечное действие, в котором было принято видеть вызванный внешним импульсом завершающий фрагмент отдельной рефлекторной дуги, отныне решительно меняло свой облик, притом по нескольким параметрам.

Прежде всего следует отметить, что исходным моментом всего акта (иначе говоря, его детерминантой) выступал не сам по себе внешний физический раздражитель, но раздражитель, выполняющий функцию сигнала, поэтому имеющий двойную обращенность и к организму, и к внешней среде. В качестве сигнала он служил различению свойств этой среды, ориентации в ней или, говоря современным языком, – информации о ней. Поэтому Сеченов говорил о раздражителе, провоцирующем рефлекс, как своего рода гибриде, сочетающем принадлежность к физическому миру с особой функцией, которую традиция приписала сознанию, а именно – быть носителем чувствования как сигнала событий в среде.

При этом не только известные пять органов чувств, но и мышца, как таковая, являются «чувствующим снарядом» – датчиком сведений о пространственно-временных координатах, в пределах которых выполняется движение. Эти сведения поступают обратно в нервные центры, сигнализируя о выполнении программы поведения. Отсюда одна из кардинальных сеченовских идей: идея кольцевого управления движением, перечеркивающая схему рефлекторной дуги, оборванной на сокращении мышцы.

Наконец, взамен отдельных, разрозненных дуг поведение выступало в виде целостного, координируемого нервными центрами процесса. Особую роль в этом процессе Сеченов придал открытому им центральному торможению.

«Легко понять в самом деле, что без существования тормозов в теле и, с другой стороны, без возможности приходить этим тормозам в деятельность путем возбуждения чувствующих снарядов (единственно возможных регуляторов движения), было бы невозможно выполнение плана той «самоподвижности», которою обладают в столь высокой степени животные».

Самоподвижность (Сеченов берет этот термин в кавычки) и есть не что иное, как активная саморегуляция поведения. Мысль о ее невозможности без включения тормозных устройств в мозгу, притом «запускаемых» не из глубин организма, а с сенсорной периферии (то есть под действием импульсов, идущих из внешней среды), решительно изменяла общую картину работы нервной системы.

Прежняя физиология объясняла рефлекторные акты (как компонент этой работы) тем, что в них задействован один нервный процесс – возбуждение. После сеченовского открытия возбуждение оказалось сопряженным с неведомым прежней нейрофизиологии мозга торможением. Только их динамика, интеграция (или, как говорил И.П.Павлов, баланс) позволили понять сложную организацию целостного нервно-мышечного акта, имеющую биологические основания. Прежняя, досеченовская трактовка этого акта представляла его в категориях механики: внешний стимул, играющий роль «спускового крючка», приводит в действие «сцепление» звеньев рефлекторной дуги.

«Самоподвижность» организма, отличающая его от технических устройств, при таком взгляде объяснению не подлежала. (И потому относилась за счет особых витальных сил.)

Задача же, решенная Сеченовым, позволяла, оставаясь в пределах естественнонаучной схемы, найти в самой нервной системе субстрат, вынуждающий ее не только производить ответную реакцию, но и задержать ее (вопреки силовому давлению извне). Причем требовалось отнести включение тормозного субстрата в работу управляющих живым телом нервов за счет тех же причин, которые приводят это тело в движение. Никаких других причин, кроме внешних влияний, натуралист, не признающий витализм, принять не мог.

Поэтому Сеченов специально подчеркивал, что единственно возможными регуляторами не только движения, но и его задержки служит «возбуждение чувствующих снарядов». Стало быть, и в этом случае первопричину действия следует искать в контактах организма с внешней средой, в сфере импульсов с периферии. Особо следует отметить, что речь шла именно о чувствовании. Тем самым в объяснение системной саморегуляции вводилось интегральное понятие, которое являлось столь же физиологическим, сколь и психологическим.

Нервная система наделялась способностью не только проводить возбуждение, но также передавать по центростремительному «приводу» импульсы, несущие (в форме чувствования) сведения о внешнем источнике. Эти сведения вынуждают организм действовать, но они же вынуждают его и задержать действие. Именно это обеспечивало системный подход к нервным явлениям в противовес двум доминировавшим в ту эпоху в их трактовке подходам: анатомическому и молекулярному (физико-химическому).

Главную задачу Сеченов усматривал в том, чтобы «изучать не форму, а деятельность, не топографическую обособленность органов, а сочетание центральных процессов в естественные группы». Такое сочетание не ограничивалось «центральными процессами». Оно являло собой компонент более общей системы, включающей совместно с центрами сенсорные и двигательные «снаряды».

Три учения, каждое из которых разрабатывалось прежде по собственному (не связанному с другими исследовательскими направлениями) плану – об органах чувств, о головном мозге и о рефлексах пересекались в концепции Сеченова в целостную «единицу». Стержнем концепции служил преобразованный рефлекторный принцип. Главное преобразование заключалось в том, что взамен образа «дуги» утверждался образ «кольца».

Кольцевая регуляция работы системы организма

Идею кольцевой регуляции давно (еще до начала XIX века) высказывали исследователи органов чувств (одним из первых – английский психофизиолог Ч.Белл). Изучая процесс построения зрительного (пространственного) образа, он открыл зависимость этого образа от деятельности глазных мышц. Выдвинутая Беллом гипотеза о «нервном круге», соединяющем мозг с приданной глазу мышцей, а саму эту мышцу вновь с мозгом, была замечательной догадкой о саморегуляции чувственного познания. Она впервые содержала идею кольцевой связи между сенсорными и мышечными процессами, имелось в виду влияние двигательной реакции на сенсорную, а последней, посредством мозга, на деятельность глазных мышц.

Близким по смыслу являлось учение Гельмгольца о «бессознательных умозаключениях» – операциях, производимых не умом, а мышцами зрительного аппарата, от деятельности которых зависит, в частности, константность зрительного образа. Здесь также психологический эффект достигался благодаря сенсомоторному «кругу», который, конечно, не мог бы возникнуть без такого посредника, как нервные центры (хотя их роль в построении психического образа для физиологов тех времен выступала только в качестве непременного звена внутреннего механизма, о деятельности которого еще ничего не было известно).

Совершенно уникальным в сеченовской концепции «кольцевого управления поведением» являлось положение о характере информации, посылаемой мышцами в головной мозг, откуда идут «обратно» команды на периферию организма к этим же самым мышцам. Вопрос, касающийся оснащенности мышц сенсорными (чувствующими) нервами, уже давно был решен положительно.

Это означало, что мышцы являются органом не только движения, но и ощущения, хотя бы и неосознанного (говоря языком Сеченова, «темного мышечного чувства»). Возникал, однако, другой вопрос: что же именно ощущается благодаря раздражению мышцы? Согласно версии физиологов, ощущается состояние органа, то есть мышцы как таковой. Сеченов же высказал идею (которую, как он писал, «выносил около самого сердца») о том, что посредством мышечного чувства познаются свойства внешней, объективной среды, в которой совершается действие или, точнее, пространственно-временные параметры этой среды.

Тем самым взамен «круга между мозгом и мышцей», то есть модели, ограничивающей самоорганизацию замкнутой системы организма (импульсы поступают из мышц в нервные центры, откуда в свою очередь направляются импульсы к мышцам, последние сообщают о достигнутом эффекте в центры и т.д.), вырисовался иной «круг». Это был большой «круг», реализующий системное отношение «организм – среда», в котором мышцы выполняли функцию посредника органа познания среды, несущего информацию о ней, а не о собственном состоянии.

К этому следует присоединить другое сеченовское положение, возлагавшее на мышцу работу по анализу и синтезу внешних объектов, их сравнению и построению умозаключений («элементов мысли»), ведущих к появлению расчлененных чувственных образов.

В итоге отношение «организм – среда» оборачивалось в сеченовской интерпретации отношением «организм – выстраиваемый им сенсомоторный образ среды – сама среда как независимая от организма и его действий реальность». Вводя среднее звено, Сеченов переходил от биологии к психологии, видя в ее явлениях непременный фактор жизни на уровне системно организованного поведения.

До сих пор речь шла о внешнем поведении. Однако издавна полагалось, что своеобразие психологии предопределено представленностью в изучаемой ею предметной области особых внутренних явлений, незримых никем, кроме субъекта, способного к самоотчету о них.

Ни учение Дарвина об адаптации организма к внешней среде, ни учение Бернара о среде внутренней не содержали идейных ресурсов для реализации принципа системности применительно к психической регуляции поведения.

Психическая регуляция поведения

Первым эту задачу решил Сеченов. Опорой для него стало центральное торможение. Оно оказалось причастным к разряду тех механизмов, которые способны выполнять двойную службу. В физиологии центральное торможение объясняло «самоподвижность», в психологии – процесс преобразования внешнего поведения во внутреннее (этот процесс получил впоследствии имя «интериоризации»).

Начиная свой путь в психологии, Сеченов предложил ставшую некогда популярной формулу, согласно которой мысль – не что иное, как рефлекс, оборванный на завершающей двигательной фазе. Иначе говоря, – «две трети рефлекса». Но из факта «обрыва» (торможения) работы мысли вовсе не следовало, что она бесследно гаснет. Эффект этой работы, произведенной в жизненных встречах организма со средой, сохраняется в мозгу (в виде теперь уже неосознаваемого субъектом, добытого благодаря его предшествующим действиям образа этой среды). Это и есть тот сенсомоторный и интеллектуальный опыт, организующий каждую последующую жизненную встречу организма с внешним миром.

Сеченов детально разобрал процесс интериоризации на феномене зрительного мышления, главной операцией которого (как и других актов мышления) является сравнение. Оно возникает благодаря тому, что глаза «бегают» по предметам, непрерывно сопоставляя один с другим. При этом «умственные образы предметов как бы накладываются друг на друга».

Однако в тех случаях, когда глаза воспринимают один предмет, непременно совершается процесс сравнивания. Наличный предмет сравнивается с запечатленной в сознании меркой. В какой же форме представлена эта, теперь уже умственная, мерка? В форме движения, которые для Сеченова всегда выступали как сенсомоторные, а не чисто моторные акты? Но на этот раз не внешних, явных, как при реальном сравнении работающим глазом двух предметов, а внутренних, скрытых. Когда же в теле репродуцируется какой-нибудь психический акт, это означает просто-напросто, что акт повторяется целиком, следовательно, для случая зрительного представления воспроизводятся и те движения, которые обыкновенно делает глаз при рассматривании предмета. Эти-то движения, падая теперь на реальный образ, и представляют реальный субстрат того, что мы выражаем словами «соизмерение представлений».

Учитывая сказанное Сеченовым о том, как созидается из внешних отношений действующего организма с окружающими предметами система его внутренних, скрытых отношений, можно было бы назвать эту систему своего рода внутренней средой. Поскольку, однако, этот термин закрепился за учением Бернара о саморегуляции внутренней среды организма как чисто физиологической системы, назовем систему внутренних отношений интрапсихическим планом поведения.

В интрапсихической среде воспроизводится и преобразуется экстрапсихическая, то есть система реальных, открытых для объективного наблюдения сенсомоторных действий. К этому следует присоединить и то, что общение организма с предметами внешней, физической среды Сеченов отграничил от присущего человеку социального общения, эффектом которого является индивидуализация субъекта, приобретение им собственного «Я». По образу людей (матери или няньки), регулировавших своими командами («голосами») его действия в первую пору жизни, ребенок создает представления о самом себе как внутреннем центре, откуда теперь исходят собственные команды, автором которых является он сам.

Естественно, что это требовало перехода от биологии к микросоциологии. И все последующие концепции, использовавшие представление об интериоризации как объяснительный принцип (в частности, концепции Фрейда, Жане и Выготского), имели в виду именно внутреннюю (преобразованную) проекцию в психике отдельного индивида тех его отношений с другими людьми, которые некогда складывались объективно, на внешней «сцене» их поведения.

У Сеченова этот момент является производным от фундаментальной системы операций, укорененной в специфике биологических отношений организма со средой.

Итак, в середине XIX века сложился третий (после Аристотеля и Декарта) системный способ объяснения психики. Он был создан биологами. Прежде всего Дарвином, для которого, правда, системным объектом являлся не индивид, а вид в его истории адаптации к среде. В то же время, поскольку индивид является для революционной биологии одним из экземпляров, подчиненных закономерностям целого, и на него безоговорочно распространялось требование мыслить каждое из проявлений его жизни сквозь призму системы «организм – среда».

Благодаря Бернару сложилось понятие о внутренней среде как системе, обеспечивающей выживание отдельного организма вопреки возмущающим «ударам» по нему из среды внешней.

Наконец, Сеченов (усвоивший уроки и Дарвина, и Бернара, в лаборатории которого он открыл центральное торможение) создал первую теоретическую схему психологической системы (имеющей два плана: внешний, в виде объективно данной сенсомоторной деятельности организма, и внутренний как интериоризованный, но при этом и преобразованный «дубликат» этой деятельности).

Одной из уникальных особенностей сеченовского представления о психологической системе являлось преодоление ее автором веками царившей над умами расщепленности явлений, относившихся к несовместимым порядкам бытия – телесному и психическому, мозгу и душе. По существу все новаторские сеченовские понятия являлись «гибридными». Понятие о мышечном фрагменте рефлекса обрело ипостась сенсомоторного действия, способного при непременном сочетании с другими совершать полноценные интеллектуальные операции.

Понятие о чувствовании (которое было принято относить к сфере сознания) выступило как особое свойство нерва, выполняющее две функции. Оно различает внешние объекты (это считалось исключительным делом психологии) и «настраивает» мышцы на адекватную реакцию. Наконец, «тормозные центры» в головном мозгу выполняют как физиологическую функцию (обеспечивая «самоподвижность» организма), так и функцию интериоризации, благодаря которой экстрапсихический план поведения преобразуется в интрапсихический.

«Гениальный взмах сеченовской мысли» – так назвал И.П.Павлов схему, сопряженную с открытием центрального торможения, добавив к этому, что открытие «произвело сильное впечатление в среде европейских физиологов и было первым вкладом русского ума в важную отрасль естествознания, только что перед этим двинутую вперед успехами немцев и французов».

Открытие действительно явилось физиологическим (было сделано путем раздражения таламуса). Однако теоретическая схема, для которой она стала опорой (притом единственной опорой, верифицируемой экспериментом), вошла как один из разделов в книгу, названную Сеченовым «Психологические этюды».

Будучи переведена на французский язык, она стала известной как во французских, так и в немецких научных кругах. Одним из тех, кто познакомился с ней на немецком языке, по данным американских исследователей К.Прибрама и М.Джилла, был З.Фрейд. Он начал заниматься психоанализом, уже будучи крупным специалистом в области нейрогистологии и нейрофизиологии. Соответственно принятым в этих дисциплинах взглядам Фрейд мыслил нервную систему в терминах элементов (нейронов), заряженных нервной энергией. Перейдя к психотерапевтической работе, к изучению симптомов у своих пациентов, он объяснял эти симптомы ослаблением контроля высших нервных центров над низшими.

С постановкой этой проблемы зародилась идея системных отношений. Вскоре Фрейд пишет оставшийся незавершенным и неопубликованным «Проект научной психологии» (1893), где он попытался представить нейронный механизм поведения. Среди нескольких категорий нейронов в этой схеме выделялись нейроны, «заряженные» на торможение. Благодаря им ставился барьер «первичным процессам», которые без такого барьера беспрепятственно овладевали бы поведением.

Системность в психоанализе

В дальнейшем в схеме классического психоанализа за первичные психические процессы было принято «либидо», имеющее инстинктивную сексуальную природу, а с версией о торможении родилось понятие о «защитных механизмах», благодаря которым личность с ее слепыми влечениями, затормаживая их, способна выжить в социальном мире.

Идея о динамике нервных процессов возбуждения и торможения как основе саморегуляции поведения (каковой ее утвердил Сеченов) перешла в совершенно иную сферу. Она была переведена на язык извечного конфликта между биологическими (сведенными к неукротимой сексуальности) и социальными (заложенными в семейных отношениях времен детства) силами, разрывающими «бедное «Я»».

Впоследствии эта концепция привела к известной фрейдовской схеме строения психического аппарата человека как составленного из трех «враждующих» блоков: (Оно – Я – Сверх-Я). Так обстояло дело в психологии. Что же касается нейрофизиологии, системное отношение «возбуждение – торможение», появившееся на научной сцене после Сеченова, перешло в эту науку для объяснения интегративной функции центральной нервной системы в классических трудах Ч. Шеррингтона и И.П.Павлова.

Модель неврозов в школе И.П.Павлова

История науки запечатлела ряд попыток использовать это системное отношение для объяснения психологических факторов. Одна из выдающихся попыток привела к созданию модели экспериментальных неврозов в павловской школе, причем толчком к этому послужил феномен, описанный Фрейдом.

Имелся в виду невроз, вызванный у девушки столкновением противоположных мотивов. 138 Это побудило Павлова поставить опыты, в которых на собаках применялись раздражители, провоцирующие противоположные по своему мотивационному знаку реакции. Так, опытами М.Н.Ерофеевой было установлено, что подводимый к коже животного электрический ток, причиняющий сильную боль (разрушительный агент), оказался способным (благодаря подкреплению) вместо негативной, оборонительной реакции вызвать позитивную пищевую реакцию. Эти опыты были продемонстрированы посетившему павловскую лабораторию в 1913 году Шеррингтону, воскликнувшему, что «теперь для него стала понятна стойкость христианских мучеников».

Другой опыт провела сотрудница Павлова Н.Р.Шенгер-Крестовникова. Перед животным ставилась задача отдифференцировать круг от эллипса (поскольку только первый подкреплялся, вызывая условную реакцию). Приближая от опыта к опыту изображение эллипса к изображению круга, удавалось добиться от животного их дифференцировки до определенной степени близости. Однако при минимальном различии между этими двумя изображениями собака приходила в возбужденное состояние. Исчезали вообще все дифференцировки. Павлов объяснил этот эффект «сшибкой» раздражительного и тормозного процессов.

Впоследствии этот опыт стал главной моделью для направления, изучавшего экспериментальные неврозы. Известный невролог Р.Джерард вспоминал, как, посетив Павлова в Ленинграде, он узнал от него, что стимулом к физиологическим опытам послужило знакомство с работой Фрейда. Через неделю Джерард приехал в Вену и рассказал Фрейду о беседе с Павловым. «Это бы мне страшно помогло, – заметил Фрейд, – если бы Павлов рассказал об этом несколько десятилетий раньше».

Фрейд, возможно, вспомнив о своем «Проекте научной психологии», где поведение объяснялось различными – раздражительными и тормозными – свойствами нервной ткани, предположил, что данные Павлова служат точным, экспериментально контролируемым доказательством правоты концепции неврозов как «сшибки» возбуждения и торможения. Однако мы видели, что Фрейд соединил с понятием о возбуждении «первичные» (сексуальные) процессы, которые тормозятся «вторичными» (исходящими от «Я» с его психическими аппаратами).

Павлов объяснил конфликт в физиологических категориях, Фрейд в психоаналитических. Оба мыслили системно, оба вводили в объяснение системной регуляции поведения фактор торможения, открытый Сеченовым.

Согласно Фрейду, система «заряжена» энергетически (но это особая психическая энергия) и движима стремлением к разрядке накопившегося потенциала. Именно это пережинается субъектом в виде чувства удовольствия. Павлов же ориентировался на принцип «уравновешивания» организма со средой, то есть использовал явление, открытое Бернаром во внутренней среде (гомеостаз), для объяснения приспособления к среде внешней. Свое первое публичное сообщение об условных рефлексах (сделанное будущим лауреатом Нобелевской премии на Международном медицинском конгрессе в Мадриде) Павлов назвал «Экспериментальная психология и психопатология на животных». К тому времени экспериментальная психология прочно завоевала место под солнцем. Психологический эксперимент обрел законные права среди других методов изучения живых существ. Но то, что Павлов вкладывал в этот, ставший популярным термин, ничего общего не имело с работой психологических лабораторий. Очень скоро Павлов откажется от этого термина.

Тем не менее существенным обстоятельством следует признать отнесенность им своих первых новаторских результатов к области психологии, а не физиологии. Но независимо от членения научных дисциплин ход и стиль его мысли определялись принципом системности, который утвердился к тому времени в новой биологии. Без этого общего принципа не было бы ни павловской исследовательской программы, ни богатства гипотез, которые повседневно проверялись как самим Павловым, так и множеством его учеников, возводивших под его неусыпным контролем «Монблан фактов».

Системность и целесообразность

Свое первое программное сообщение Павлов начал с декларации о приверженности учениям Дарвина и Бернара. Именно это, как он подчеркивал, позволяет противостоять как физико-химическому редукционизму, так и витализму.

«Слова «целесообразность и приспособление» (несмотря на естественнонаучный, дарвиновский анализ их) продолжают в глазах многих носить на себе печать субъективизма, что порождает недоразумения двух противоположных родов. Чистые сторонники физико-химического учения о жизни усматривают в этих словах противонаучную тенденцию – отступление от чистого объективизма в сторону умозрения, телеологии. С другой стороны, биологи с философским настроением всякий факт относительно приспособления и целесообразности выстраивают как доказательство существования особой жизненной силы (витализм, очевидно, переходит в анимизм), ставящей себе цель, выбирающей средства, приспосабливающейся и т.д.».

Понятия о целесообразности, приспособлении, считал Павлов, должны быть непременно сохранены, но в контексте принципа системности, ибо в факте приспособления нет ничего, «кроме точной связи элементов сложной системы между собой и всего их комплекса с окружающей обстановкой».

Такая саморегуляция служит, согласно Бернару, условием свободной жизни, то есть поведения во внешней среде.

Огромным достижением Сеченова стало обоснование положения, по которому и эта свободная жизнь системно саморегулируется.

Павлов сделал следующий шаг на этом пути. Сохранив ориентацию на принцип рефлекса, механизм которого изначально целесообразен, он выбрал для анализа системной организации совершенно особый объект.

Еще Бернар, подчеркивал Павлов, предугадал «совершеннейшую приспособляемость слюнных желез к внешним раздражителям». Слюнные железы являются органом, соединяющим эндоэкологию с экзоэкологией биосистемы, внутреннюю среду с внешней. Действуя на границе двух сред, они определяются в своей работе как потребностью организма в сохранении гомеостаза, так и влиянием внешних раздражителей. Их особое положение, их «двуликость» позволила Павлову на небольшом, казалось бы, не столь существенном для целостного поведения органе реализовать грандиозный программный замысел: выявить факторы построения и модификации этого поведения. Именно это определило воздействие Павлова на все последующие концепции научения, памяти, приобретения опыта.

И.П.Павлов, с одной стороны, оставался на почве физиологии с ее объективными методами и нейросубстратными представлениями, с другой – разрабатывал учение об особом способе общения организма со средой, отличающемся от внутрителесных регуляций. Особенность такой формы в том, что ее образуют детерминанты, родственные психическим, но не тождественные им. Реальность, за изучение которой принялся Павлов, потребовала ввести язык, позволивший бы отобразить особый уровень организации жизнедеятельности. Этот уровень регулируется физиологическими механизмами.

Вместе с тем он имеет особое измерение, не идентичное ни интрацеребральным процессам и отношениям, ни связям в сфере психики.

Термины павловского языка (сигнал, подкрепление, временная связь и др.) могут выступать как в физиологическом, так и в психологическом ракурсе в зависимости от того, сквозь призму какой категории обозначаемые этими терминами реалии будут рассматриваться. С физиологической стороны, они – нервный импульс, состояние центра, проторение пути и т.д. С психологической стороны, они указывают на чувственный образ, ассоциацию, мотивацию. Их значение определяется языком, на который они переводятся.

Говоря о человеке как системе, Павлов бесстрашно использовал ту же метафору, которая была в ходу во времена триумфа механики. «Человек, – писал он, полемизируя со своими критиками из числа психологов, – есть, конечно, система (грубее говоря – машина). но система в горизонте нашего современного научного видения единственная по высочайшему саморегулированию».

Исключительность человека как системы усматривалась в том, что саморегуляцию его поведения обеспечивают две сигнальные системы. Причем обе имеют психологические корреляты в виде чувственных и умственных образов той среды, с которой (говоря павловским языком) «уравновешивается» организм. Тем самым укорененная в гомеостазе идея сохранения постоянства внутренней среды переносилась на взаимоотношения организма со средой внешней, поскольку речь шла о человеке, и со средой социальной. Средствами же удержания постоянства системы «организм (человек) – среда» служили особые, неведомые физической природе агенты, а именно сигналы, притом непременно психологически «нагруженные».

Образ машины использовался издавна (по меньшей мере со времен Декарта, а до него испанским врачом XVI века Перейра, считавшим животных простыми машинами) как символ автоматизма работы системы. Однако до Сеченова с этим символом нераздельно сопрягалось представление об особом агенте, извне приводящем машину в действие. Сеченов, говоря о «машинности мозга», перешел к принципу саморегуляции. Этой же линии следовал Павлов.

Слово «машина» означало для них не Декартов автомат, подобный помпе, перекачивающей жидкость, не энергетическую «машину», на которую ориентировался Фрейд, а устройство, оснащенное сигналами. Поскольку же сигналы различают свойства среды, в которой работает это устройство, передают информацию о них, меняющую стратегию поведения системы, то именно здесь созревали идеи, в дальнейшем приведшие к созданию информационных машин.

Однако не новаторский павловский системный стиль мышления оказался в центре внимания не подготовленного к его восприятию научного сообщества, а модельный опыт по выработке условного слюно-отделительного рефлекса у изолированного животного. Это дало повод инкриминировать Павлову элементаризм (отказ от изучения целостного поведения), редукционизм (сведение психики к условному рефлексу), механицизм (забвение специфики биологической организации).

Между тем разработанная Павловым модель позволила надежно верифицировать в эксперименте его теоретические представления о системной организации приобретаемых живыми существами новых, непредуготовленных наличными нервными ресурсами ответов на меняющиеся условия его жизни.

Системность и проблема научения

Проблема научения, модификации поведения организма, стала в конце XIX – начале XX века наиболее актуальной для психологии. Наряду с направлением, созданным Павловым, в Соединенных Штатах возникло другое, у истоков которого стоял Эдвард Торндайк. За ним Павлов признал «честь первого по времени вступления на новый путь».

Между тем этот новый путь имел различные истоки (при общей установке на объективное и экспериментальное изучение механизмов приобретения новых форм поведения). Если Павлов отправлялся от Сеченова и Бернара, восприняв от первого идею сигнальной регуляции, от второго – гомеостаза, то Торндайк исходил из утвержденного Дарвином вероятностного объяснения процесса приспособления жизненных явлений к меняющимся условиям (метод «проб, ошибок и случайного успеха»).

И Павлов, и Торндайк преобразовывали сложившиеся в психологии стереотипы благодаря внедрению в нее идей, радикально изменивших весь строй биологического мышления. Оба исследователя изменяли сам предмет психологии, притязания которой на независимость как от философии, так и от физиологии обосновывались декларацией о том, что ее уникальным предметом служит сознание.

Открытия Павлова и Торндайка обозначили иную предметную область, названную вскоре поведением. (Павлов поставил этот термин в скобки, считая его синонимом другого изобретенного им термина «высшая нервная деятельность».)

Действующим лицом поведения выступил (в отличие от бестелесного сознания) целостный организм. В то же время, согласно павловскому пониманию целостности, последняя означала системность. И в отношении системности его позиция была непреклонной. Он был убежден, что нельзя объяснить работу системы, не выяснив, из каких блоков она состоит. Именно поэтому он сконцентрировал свои системные идеи в модели условного рефлекса, варьируя на тысячу ладов опыты, призванные объяснить закономерности ее преобразования. Между тем аналитический характер модели дал повод появившейся на научной сцене группе молодых исследователей, занимавшейся изучением понятия о гештальте (от нем. Gestalt – образ, форма), представить павловскую модель не в виде единицы, а в виде несущей свойства целого элемента, отщепленного от интегрального поведения. Само же поведение в этом случае выглядело в глазах гештальтистов механическим соединением элементов, возникшим по законам ассоциации.

Эта картина (неадекватная системному стилю мышления самого Павлова) оборачивалась дубликатом картины сознания как мозаики психических (сенсорных) элементов, комбинируемых присущими этому сознанию силами притяжения и отталкивания.

Если взглянуть на обе эти картины в исторической перспективе, то нетрудно убедиться, что они сложились в эпоху, которая предшествовала утверждению биологического понимания системности. То была эпоха первых попыток «привязать» психические явления к телесному, нервному субстрату. В физиологии тогда господствовало «анатомическое начало». Оно легло в основу исследований как чувствований, так и движений, приведя к появлению двух, хотя и «несистемных», но детерминистских учений: о специфической энергии органов чувств и о рефлекторной дуге.

Оба учения стали ступенью к открытиям следующей эпохи. Учение об органах чувств перешло в нарождавшуюся экспериментальную психологию, которая на первых порах представляла сознание сотканным из сенсорных элементов. Здесь действительно воцарились «атомизм» и механизм. Однако экспериментальное изучение фактов сознания ставило под сомнение эту конструкцию из «кирпичиков» (ощущений) и скрепляющего их «цемента» (в облике ассоциаций).

Конструкция держалась на стремительно устаревавших представлениях о нервной системе как сцеплении (ассоциации) элементов, возбуждение каждого из которых под воздействием внешнего импульса вызывает эффект, осознаваемый как чувственное качество (ощущение света, звука и др.).

Но ведь эти отдельные ощущения даны реальному сознанию (хотя первые психологи-эксперименталисты требовали от своих испытуемых проводить самонаблюдение до такой степени изощренно, чтобы они смогли открыть благодаря этой процедуре «атомы», из которых построен внутренний мир).

Между тем реальному сознанию даны целостные образы предметов окружающей действительности. Поэтому сначала, стремясь объяснить их появление, исследователи искали выход в том, чтобы разделить процессы сознания на элементарные (типа простейших ощущений) и высшие, творящие из этих ощущений целостные психические продукты.

Гештальтизм

Гештальтистское направление выбрало другой путь. Под впечатлением преобразований в такой математически точной науке, как физика, где наряду с понятием о дискретных частицах (атомах) возникло радикально менявшее весь склад мышления понятие об электромагнитном поле, гештальтисты выдвинули идею первичности психических целых, начиная от наипростейших сенсорных данных. Декларировалось, что даже на этом уровне, исходном для всего развития «ткани» сознания, она состоит не из разрозненных «нитей», а из целостностей. Поэтому нет необходимости делить психические операции на элементарные и высшие, приписывая последним особую комбинаторную силу. На всех уровнях нет ничего, кроме гештальтов.

Представление о двух уровнях было унаследовано психологией от ее физиологических «предков»: закона «специфической энергии органов чувств», рожденного методологией механицизма с его «анатомическим началом». Именно это «начало» расщепляло, соответственно раздельности нервных волокон, содержание сознания на элементы. Психологическая «карта» сознания приобретала тем самым «точечный» характер.

Однако вопреки неадекватности этой «карты» реальному, изначально предметному сознанию она имела важное преимущество, заключавшееся в том, что феномен сознания выступал как завершающий эффект причинного ряда. Физический стимул провоцировал возбуждение нерва, освобождая заложенную в нем энергию, которая и является сознанию в образе ощущения. Великий Гельмгольц считал этот закон не уступающим по своей непреложности законам Ньютона.

Здесь детерминизм приносился в жертву принципу системности. Приверженцы этого принципа отстаивали новый взгляд на сознание. Тем не менее, они, как исследователи, претендующие на естественнонаучное объяснение психики, не могли обойти вопрос об ее отношении к внешнему миру и мозгу. И тогда им пришлось принести в жертву системности принцип детерминизма. Придав гештальту универсальный характер, они стали утверждать, что на таких же началах организованы как физическая среда, к которой адаптируется организм, так и сам этот организм. Соотношение же между физическим, физиологическим и психическим является не причинным (внешний раздражитель вызывает физиологический процесс, пробуждающий ощущение), а изоморфным.

Это понятие означало, что элементы одной системы находятся во взаимооднозначном соответствии элементам другой. Скажем, топографическая карта и ее элементы изоморфны рельефу той местности, которую она воспроизводит. Одна «система» не является причиной (детерминантой) другой. Но между ними имеется подобие структур.

Отправляясь от понятия об изоморфизме, авторы гештальттеории распространили ее и на физические процессы, и на процессы в мозговом веществе. Они надеялись тем самым выйти за пределы сознания (каким оно дано в интроспекции субъекта), включив объяснение происходящих в нем процессов и преобразований в единый континуум реального бытия. Тем самым психология, по их замыслу, сможет укорениться в семье естественных наук, стать по своей точности подобной физике.

Этот проспект вдохновлял лидеров нового направления, в частности В.Келера. Уже приобретя широкую известность своими экспериментами по изучению интеллекта человекообразных обезьян (где их поведение объяснялось с новых гештальтистских позиций), Келер публикует программный труд «Физические гештальты в покое и стационарном состоянии» (1920), надеясь доказать, что в коллоидной химии действуют всеобщие законы гештальта. Им подчинена, согласно гештальтистской версии, работа больших полушарий, где, скажем, воспринимаемому внешнему движению соответствует структурно-подобное движение нервного процесса или видимой, зрительно воспринимаемой симметричной фигуре соответствует аналогичная симметрия изменений в головном мозгу и т.д.

Иначе говоря, везде, где имеются психические конфигурации, с ними коррелируют физиологические гештальты. Одни параллельны другим. Такой подход, несмотря на новейшую математическую аранжировку, воспроизводил известный со времен XVII века психофизический параллелизм. Реальные причинные отношения физического и психического подменяются математическими. Тем самым отрицалось причинное влияние объективных ситуаций, в которых живет организм, на его психический строй.

В то же время активное воздействие сознания на эти ситуации также остается загадкой. И все же реальная значимость гештальтизма в эволюции научного знания о психике велика. Она связана с глубокой экспериментальной разработкой категории психического образа как системно организованной целостности. Благодаря этому в различных ветвях психологии были разработаны новаторские методики, посредством которых добыты факты, прочно вошедшие в основной фонд научных знаний (главным образом о познавательных процессах – восприятии, памяти, мышлении).

Укреплению системного подхода к мотивации и социально-психологическим проблемам существенно способствовало представление об изначальной включенности сознания в нередуцируемый к его отдельным феноменам контекст (психологическое поле или жизненное пространство). В то же время идеи гештальтшколы, изменив общую атмосферу в психологии, внеся в нее дух системности, впитанный другими школами, побудили к критике ее методологических ориентаций.

Гештальттеория, утвердив в психологии принцип целостности, отъединила его от двух других нераздельно связанных с ним объяснительных принципов – детерминизма (причинности) и развития. Именно это и создало ее оппонентный круг. 139 Одним из критиков стал Л.С.Выготский, разработавший свой вариант системной интерпретации психики. Принципиально новым в его подходе явилось включение в эту интерпретацию принципа развития как стадиального процесса, в котором доминирующую роль играют социокультурные факторы. Они представлены в виде знаково-смысловых систем, имеющих собственный, независимый от индивидуального сознания статус.

В этом плане взгляд на системный характер созидаемых культурой знаков казался родственным структурализму в гуманитарных науках (языкознании, языковедении), который, отрешаясь от реалий душевной жизни и уникальности личности, сосредоточен на независимых от субъекта инвариантных (устойчивых) отношениях между элементами системы (например, языка) и их преобразованиях.

Знаковая система

В отличие от абстрактно-структуралистского подхода, с одной стороны, и от гештальтистской версии о «поле» – с другой, Выготский понимал знаковую систему как смысловую (то есть выстроенную из значений и смыслов), а «поле» в свою очередь как коммуникативно-смысловое, образуемое общением индивидов, оперирующих знаками, преломленными в драме развития этих индивидов.

Именно это позволило ему устранить недостаток, существующий, по его убеждению, в гештальттеории: ее неспособность объяснить развитие психики, происходящие в личности качественные преобразования, порождение новых форм. Одними и теми же законами структурности (группировки, центрирования, создания хорошего гештальта и т.д.) эта теория стремилась объяснить все психические формы – от инстинктов у беспозвоночных до открытий Эйнштейна (по поводу которых один из лидеров гештальтизма Вертгеймер интервьюировал создателя теории относительности).

До Выготского в тех случаях, когда знаковые системы рассматривались по отношению к человеку, их функция исчерпывалась его способностью их понимать и интерпретировать. У Выготского же они приобрели особое предназначение, выступив в роли инструментов построения из «материала» психологической системы высшего уровня, которая – согласно его представлениям – и является реальным эквивалентом сознания.

С первых шагов в психологии Выготский отверг представление о сознании как внутренней «плоскости», лишенной структурных и качественных характеристик, как вместилище явлений или процессов, сменяющих друг друга во времени. Направление пересмотра этого традиционного воззрения определялось у Выготского задачей понять сознание, во-первых, как систему, имеющую собственное строение, во-вторых, как систему, которая, возникая из предсознательных психических форм, имеет свои законы преобразования.

Выготский отказался рассматривать сознание в качестве замкнутой в себе изолированной структуры, компоненты которой (психические функции и феномены: память, мышление, эмоции, сновидение и др.) взаимодействуют между собой по ее собственным имманентным законам.

Психологическая система у Выготского выступила в ее системной связи как с объектами внешнего мира, так и с нейрофизиологическими аппаратами.

На первый взгляд он шел здесь по стопам гештальттеории, для которой события в сфере сознания коррелируют с внешними для этой сферы физико-химическими процессами, с одной стороны, процессами в головном мозгу – с другой.

Как уже было отмечено, это позволило гештальтистам обойти вопрос о причинной (детерминационной) зависимости явлений сознания (какими они открываются способному наблюдать за ними субъекту) от имеющей собственный онтологический статус окружающей среды и нейросубстрата поведения.

Для Выготского же решающее значение имели именно поиски этой зависимости. За исходную причину он принимал микросоциальную систему отношений, имеющую историческую природу. Внутри ее развертывается и преобразуется система психических функций: памяти, внимания, мышления, воли и др. Так, «первоначально всякая высшая функция была разделена между двумя людьми, была взаимным психологическим процессом». 140 (Один человек говорил, другой – понимал, один – приказывал, другой – выполнял и т.п.)

С развитием системы изменялся характер связей между функциями. Так, например, согласно Выготскому (который опирался на данные не только своих экспериментов, но и работ многих западных психологов), для детей младшего возраста мыслить – значит вспоминать конкретные случаи. Но в дальнейшем в динамике функций становится ведущим звеном не память, а мышление. Причем сами понятия, посредством которых работает мышление, трактуются Выготским как системные образования, проходящие ряд эпох в своей истории, изучение которой привело его к важным открытиям. «Мыслить понятиями, – писал он, – значит обладать известной готовой системой, известной формой мышления (еще вовсе не предопределяющей дальнейшего содержания)». 141

Из этого явствовало: системность «формальна» в том смысле, что она есть способ организации, упорядочения психических элементов, конкретное содержательное наполнение которых может быть самым различным. Понятие о форме напоминало о структуре, названной «гештальт». Однако между тем, что подразумевалось под формой Выготским и гештальтистами, имелось существенное различие. По Выготскому, формы мышления творятся в тигле человеческой культуры и осваиваются по психологическим законам в онтогенезе. Согласно же гештальтизму, мышление подчинено тем же конфигурациям, которые структурируют любые объекты. Отсюда аисторизм этой концепции и ее неспособность объяснить стадиальность развития.

Трактовка Выготским психологической системы предполагала, как уже отмечалось, ее соотнесенность не только с социокультурной средой (которая в свою очередь представлялась системно в образе сплоченного знаками в особую целостность процесса общения индивидов), но и с деятельностью мозга. Соотнесенность мозга с внешним миром мыслилась И.П.Павловым опосредованной сигнальными системами. Выготский сделал следующий перспективный шаг. У него применительно к человеку павловская вторая сигнальная система оборачивалась знаковой (сигнификативной).

Сигнал и знак не идентичны по своей функции. Сигнал служит различению раздражителей. Правда, занятия проблемами психиатрии побудили И.П.Павлова признать, что поведением человека правят «вторые сигналы» (речь человека). Они служат носителями особого интеллектуального содержания, поскольку «представляют собой отвлечение от действительности и допускают обобщение». 142 Вся эта работа производится лобными отделами больших полушарий головного мозга.

Иным объективным статусом обладает система знаков. Она существует независимо от мозга, является, так сказать, экстрацеребральной. Соответственно, объективным (хотя и исторически изменчивым) является значение этих знаков.

Оперируя знаками-значениями (сперва в прямом общении с другими людьми, а затем с самим собой), индивид устанавливает связи между различными зонами головного мозга.

Межличностные отношения и действия, образующие благодаря знакам систему психических функций, создают связи (теперь уже не сигнальные, а семиотические) в больших полушариях. Не только мозг управляет человеком, но и человек – мозгом, посредством знаковоорудийных действий, меняющих природу психических функций.

Развитие системы

«Всякая система, о которой я говорю, – отмечал Выготский, – проходит три этапа. Сначала интерпсихологический – я приказываю, вы выполняете; затем экстрапсихологический – я начинаю говорить сам себе; затем интрапсихологический – два пункта мозга, которые извне возбуждаются, имеют тенденцию действовать в единой системе и превращаться в интракортикальный пункт». Таким образом, интрапсихологическое – это и есть интракортикальное. Однако Выготский вовсе не был приверженцем постулата о психофизиологическом тождестве. За психологией он оставлял систему психических функций, несводимую ни к каким другим. Прежнее понятие об этих функциях толковало их по типу актов или процессов, автором которых является индивидуальный субъект. При естественнонаучном подходе считалось неоспоримым, что они являются функцией мозга. У Выготского понятие о функции радикально меняло свой облик. Утверждалось, что у человека она опосредована знаком (как элементом социокультурной системы) и сама внутренне соединена с другими функциями системными отношениями, отражая которые, организуются связи в мозгу. Тем самым ч модель психологической системы вводилась идея активности. Однако эта идея имела иные основания, чем в функционализме, где источником активности выступал субъект, и в гештальтизме, где источник трансформации образа полагался изначально заложенным в его собственной динамичной имманентной организации.

Принцип системности, как можно было убедиться, пришел в новую психологию из механики (образ «машины»), затем радикально изменился благодаря научной революции в биологии (утвердившей формулу «организм – среда») и физике (понятие о «поле»), наконец, выступил в интерпретации, предложенной культурологией (понятие о «знаковых системах»).

В XX веке углубление системного объяснения жизненных явлений было обусловлено развитием представлений о гомеостазе. Как отмечалось, их ростки «пробивались» в концепции Бернара о саморегуляции процессов обмена веществ во внутренней среде.

При всей продуктивности этой концепции она рассматривала саморегуляцию только под одним углом зрения. Предполагалось, что благодаря ее механизмам живая система автоматически сохраняет свою устойчивость, не тратя на решение этой задачи специальных усилий, которые тем самым могут быть направлены на независимое от процессов в организме произвольное поведение во внешнем мире.

Между тем логика движения научной мысли требовала объяснить закономерный, причинный характер также и этого внешнего поведения.

Наряду с Павловым одним из пионеров этого направления выступил Уолтер Кеннон.

Кеннон первоначально изучал процессы, происходящие внутри тела при реакциях боли, гнева, голода, страха. Опираясь на новаторские эксперименты, он доказывал, что при этих реакциях наряду с внешним выражением включаются внутрителесные механизмы, исполненные биологического смысла, позволяющие организму выполнить главную формулу выживания. Ее можно обозначить как «борьбу и бегство».

Принцип гомеостаза был распространен Кенноном с биологических объектов на системы иного типа, приобретя тем самым универсальное значение. «Не полезно ли, – спрашивал Кеннон, – изучать другие формы организации – промышленные, домашние и социальные – в свете организации живого тела?» И отвечая на этот вопрос, писал: «Аналогия может быть инструктивной, если взамен сравнения структурных деталей будет соотнесено выполнение функций в физиологической и социальной областях».

Системность в исследованиях Ж.Пиаже

Многие исследователи поддались соблазну применить идею гомеостатических регуляций (в качестве удерживающих процессы внутри системы «организм – среда» на стабильном, равновесном уровне). В психологии наиболее крупные достижения, вдохновленные этой идеей, принадлежали Ж.Пиаже.

Исходным для него служил принцип функционального равновесия, к которому тяготеют отношения между организмом и средой. Чтобы реализовать его применительно к психологии, следует, по мнению ученого, внедрить в эту науку новую биологическую парадигму, согласно которой все процессы в организме имеют адаптивную природу. Адаптация же означает не что иное, как равновесие, достигаемое взаимодействием двух факторов: ассимиляции и аккомодации. Ассимиляция – это усвоение организмом данного материала. Аккомодация – приспособление к ситуации, требующее от организма определенных форм активности. На физиологическом уровне взаимодействие носит материальный, вещественно-энергетический характер, в силу чего изменяется само вовлеченное во взаимодействие живое тело. С переходом на психологический уровень появляется особая форма адаптации. Ее можно было бы назвать поведением, если не соединить с этим термином то значение, которое придали ему бихевиористы, потребовавшие изъять из научного психологического лексикона любые «ментальные» понятия, незримые для внешнего объективного наблюдения.

Но Пиаже сосредоточился в своих многолетних исследованиях именно на этих понятиях, прежде всего на понятии интеллекта как системы интериоризованных операций (действий) человеческого организма.

Сначала организм совершает внешние сенсомоторные действия, затем они интериоризируются, превращаясь в операции. Этому понятию Пиаже придал главную роль в интеллектуальной деятельности, уделив особое внимание доказательству ее системного характера.

Интериоризованные действия становятся операциями ума, только когда они координируются между собой, создавая обратимые, устойчивые и в то же время подвижные целостные структуры.

В ходе развития ребенка совершается переход интеллекта от сенсомоторных структур к структурам более высокого уровня: сначала к стадии конкретных умственных действий, затем к стадии, когда эти действия превращаются в операции и возникает способность к дедуктивным умозаключениям и построению гипотез.

Операции отличаются тем, что они обратимы (для каждой имеется противоположная, или обратная ей, операция, посредством которой восстанавливается исходное положение и достигается равновесие) и скоординированы в системы.

Важное преимущество такого подхода заключалось в том, что принцип системности сочетался с принципом развития.

Другим существенным моментом в концепции Пиаже стала установка на соотнесение психологических структур, выявленных в экспериментах, с логическими структурами. За этим крылось его убеждение в том, что, какой бы абстрактный характер ни носили логические конструкции, они в конечном счете воспроизводят, хотя и в специфической форме, реальные процессы мышления, открытые для экспериментально-психологических исследований. Последние же в трудах Пиаже ориентировались на биологическую категорию гомеостаза, ставшую для психологии в XX веке, как уже отмечалось, наиболее типичной формой воплощения принципа системности.

Преимущества этой формы и причины ее влияния на психологическую мысль заключались в том, что идея саморегуляции взаимоотношений организма со средой избавляла от диктата предшествующей функциональной психологии.

Для этого направления сознание выступало в качестве особого агента, основания деятельности которого заложены в нем самом. Попытки перейти от анализа отдельных функций (актов, процессов) сознания к его объяснению как целостности, имеющей собственную организацию, сводились к внутрипсихическим корреляциям между этими функциями. Как окружающая среда, так и сам действующий организм оказывались внешними по отношению к сознанию объектами приложения активности сознания.

Созданная логикой развития науки потребность в интеграции психических явлений свелась либо к поискам влияния одних функций на другие, либо к их сцеплению во внутрипсихическом кругу межфункциональных связей. Начальный период творчества многих психологов, воспринявших идею системности в ее образе, заданном категорией гомеостаза, говорит, что они прошли школу функционализма, разочаровавшись в ней.

В России павловское представление об «уравновешивании» организма со средой красноречиво свидетельствует о его приверженности псе тому же принципу гомеостаза. Вместе с тем в эти годы в России позиции, близкие функционализму, занимали ведущие психологи, в частности Н.Н.Ланге и А.Ф.Лазурский. Выдающийся ученик Лазурского М.Я.Басов опубликовал свою первую монографию под названием, открыто декларирующим его приверженность функционализму, – «Воля как предмет функциональной психологии».

Однако в методологической ориентации Басова вскоре происходит коренной перелом. Он был обусловлен новой идейной атмосферой в России, где утвердились два учения, изменившие образ психологии в стране, – учение Маркса и учение Павлова.

Системный подход к деятельности

Учение Маркса побудило отграничить поведение от специфически человеческого способа общения индивида со средой, каковым является деятельность. Басов первым поставил вопрос о деятельности как особом, не сводимом к другим, системном образовании, имеющем спою «морфологию», включающую среди других компонентов условные рефлексы.

Трактовка деятельности как особой системы, в недрах которой формируются психические процессы, была разработана С.Л.Рубинштейном и А.Н.Леонтьевым. Попытка предпринять структурный анализ деятельности привела А.Н.Леонтьева к выделению в ней различных компонентов (таких, как действие и операция, мотив и цель). Они были названы «единицами», которые образуют ее «макроструктуру». В то же время этот «деятельностный подход» применительно к сфере психических явлений требует выхода за ее пределы. «Системный анализ человеческой деятельности необходимо является также анализом поуровневым. Именно такой анализ позволяет преодолеть противопоставление физиологического, психологического и социального, равно как и сведение одного к другому».

Принцип системности и кибернетика

В середине XX столетия понятия системного анализа приобрели особую актуальность в связи с проблемами организации сверхсложных объектов, необходимостью принимать решения, касающиеся принципиально новых социоэкономических, человекомашинных и т.п. систем.

Проблемы, разрабатываемые некоторыми психологическими направлениями, оказались в ряду главных проблем кибернетики. Бихевиоризм, как мы знаем, претендовал на то, чтобы быть наукой об управлении поведением, понимая его, однако, преимущественно как автоматически совершающийся процесс и видя в категории образа непреодолимую преграду для его строго причинного объяснения. Гештальтпсихология выдвигала на передний план принцип самоорганизации и структурности психической деятельности, понятой как преобразование целостных структур – гештальтов. Речь шла о том, что общая организация целого определяет свойства и поведение его отдельных компонентов.

Системный подход стал определяющим и для кибернетики. Вместе с тем в русле кибернетического движения шли поиски теории, способной соединить трактовку управления как автоматически совершающегося процесса с идеей о роли познавательных (информационных) структур. Попытки сблизить эти подходы предпринимались в свое время приверженцами как бихевиористского, так и гештальтистского направлений. Так, необихевиорист Толмен утверждал, что пробежка белых крыс по лабиринту регулируется не раздражителями, а «знаковыми гештальтами» и «познавательными картами». По мнению же гештальтиста Келера, изменение структуры «зрительного поля» управляет двигательными реакциями обезьяны, соединяющей в результате образования нового сенсорного гештальта (путем инсайта) две палки, чтобы достать приманку. Но и у Келера, и у Толмена между чувственным образом и мышечным действием зияла пропасть. Опыт бихевиоризма и гештальтизма говорил о том, что в пределах их категориальных схем невозможно позитивно решить вопрос об эмпирически очевидной, непосредственной связи образа и действия. Нужно было выйти за пределы этих схем к новым теоретическим обобщениям, с высоты которых удалось бы преодолеть ограниченность бихевиористского и гештальтистского подходов. Притом задача построения новой концепции не ограничивалась уровнем сугубо теоретического исследования. Толмен и Келер могли высказывать различные гипотезы о соотношении между образным гештальтом и структурой двигательных реакций, не связывая себя необходимостью изготовить машину, работающую по их проектам. Кибернетика же, выступая в качестве общей теории управления в живых организмах и машинах, сталкивалась с такой необходимостью. Происходящее в организме (включая процессы психической регуляции деятельности) должно быть в принципе воспроизводимо в машине. В противном случае притязания на общую теорию утрачивают смысл. Это создавало и большие преимущества, и огромные трудности. Ориентация на практику говорила о способности кибернетики реально преобразовывать деятельность, оптимизировать процессы управления, разрабатывать системы, которые усиливают, заменяют и изменяют психические функции. Но, чтобы справиться со столь ответственной задачей, кибернетика с первых же ее шагов была вынуждена сообразовывать свои теоретические модели с возможностью их технической реализации – хотя бы с принципиальной возможностью.

Высокий уровень формализации и математизации кибернетического знания позволял охватить общие структурные и динамические признаки в качественно разнородных системах управления. Но не в математике самой по себе, а в математическом обобщении того, что свойственно определенному аспекту реальности, коренились успехи кибернетики.

Задолго до кибернетики этот аспект стал объектом научного исследования, в частности психологического. Завоеванное научной мыслью на одном этапе становится предпосылкой ее достижений на последующем. К числу завоеваний относятся не только открытые законы, но и поставленные проблемы. В этом нетрудно убедиться, открыв «Кибернетику» американского математика Норберта Винера, стоявшего во главе того неформального «колледжа» ученых разных специальностей, который создал кибернетическую программу. Обсуждались такие вопросы, как создание вычислительной машины, способной обучаться, и в связи с этим рассматривались факторы выработки условного рефлекса и механизмы поведения крыс в лабиринте. Широко использовались представление о гештальте как целостном образе, который сохраняется постоянным при непрерывном изменении раздражителей, а также идея о том, что «хранимая в уме информация расположена на нескольких уровнях доступности». 143

Модель предполагает знание об образце. Каркасом же психологического знания являются его основные категории. Они преломились с различной степенью адекватности и психологических концепциях, к которым и вынуждена была обратиться кибернетика. Без этого она не могла определить, что же именно следует моделировать с тем, чтобы охватить единой системой понятий управление и связь в организме и машине. Конечно, эта система никогда не приобрела бы позитивный смысл, если бы являла собой эклектическое соединение разнородных идей. Созданное в предшествующий период развития физиологических и психологических знаний вошло в кибернетику в преобразованном виде. Фундаментальные кибернетические представления о том, что работа исполнительного аппарата определяется осведомительной информацией, что информация организована в целостные структуры, между которыми существует отношение изоморфизма, что переработка информации происходит на различных уровнях доступности для сознания, – все эти положения имели разветвленную родословную.

В психологических концепциях кибернетика черпала не только проблемы, но также некоторые способы объяснения. Ведь перед ней стояла задача воспроизвести в технической системе такой важнейший признак поведения живых существ, как его целесообразность. Известно, что впервые строго причинная трактовка указанного признака была дана Дарвином. Но Дарвин исходил из эволюции вида: естественный отбор непрерывно сортирует великое множество особей, сохраняя случайно оказавшихся приспособленными. Для кибернетики же важно было понять, на чем базируется целесообразность деятельности отдельной системы – индивида, а не вида.

Над этим вопросом давно бились психологи, начиная от Торндайка, стремившиеся объяснить целесообразное поведение (типа решения проблемы), не прибегая к понятию о цели. В исследованиях Торндайка его экспериментальные кошки, пытавшиеся выбраться из «проблемного ящика», уже трактовались, по существу, как своего рода автоматы, поведение которых подчинено статистической детерминации. Реакция становится адаптивной (соответствующей цели) в результате ее отбора (являющегося «игрой случая») из множества других. Основываясь на изучении такого важнейшего аспекта поведения, как его целесообразность, кибернетика разработала ряд концепций, моделирующих именно этот аспект. Примером может служить экспериментальная модель лабиринта, в котором подопытное животное, шаг за шагом устраняя «тупики» (ошибочные ходы), вырабатывает нужную формулу реакции. Модель лабиринта из-за ее формальной простоты и в силу того, что многие разновидности задач (в том числе и задачи, явно относящиеся к творческим, например шахматные) могут быть описаны по ее типу, то есть типу перебора возможных шагов между «входом» и «выходом», стала центральной для кибернетических теорий поведения и мышления.

Столь же необычным было и представление о том, что причинной инстанцией являются наряду с внешними раздражителями уже заложенные в организме схемы или модели того, что должно быть достигнуто. Возможность существования подобных «целевых причин» первоначально не укладывалась в головах физиологов, привыкших представлять нервно-мышечную деятельность в терминах механического детерминизма. Лишь после того как возникла кибернетика, концепции которой позволили создать устройства, автоматически управляющие системами по принципу обратной связи на основе программы, содержащей «модель потребного будущего», стало очевидно, что «целевые причины» могут действовать и машине и что признать их в качестве причинного фактора вовсе не означает возвратиться в объятия телеологии.

Теоретические модели кибернетики работали не только в мышлении исследователей, но и в устройствах из металла и электронных ламп и полупроводников. Это значит, что они обладали способностью совершать реальные операции, изменять на практике мир, в котором живет человек. Способность же эта базировалась на совершенно особом «продукте», имя которому «информация». Во всех предшествующих учениях о животных как автоматах под автоматом понималась конструкция типа часового механизма. Орган, управляющий поведением, – головной мозг – мыслился в виде рефлекторно работающей машины, которая передает импульсы, идущие от органов чувств к мышцам. На место механических толчков или энергетических импульсов кибернетика поставила сигнал, несущий информацию о своем источнике. И это был огромный шаг вперед.

Слово «машина» веками служило образом, интегрировавшим два главных принципа: детерминизм и системность.

Книга Винера «Кибернетика» имела подзаголовок, точно выражавший основную идею: «управление и связь в животном и машине».

Тема объединения животного и машины интересовала ученых давно. Впервые она возникла, как мы знаем, в XVI веке в книге испанского врача Г. Перейры. В следующем веке появилось картезианское учение о животных как автоматах. Прошло еще сто лет, и другой врач, француз Ж. Ламетри, провозгласил, что машиной можно считать и самого человека, которого в те времена многие представляли как «несовершенное творение бога с бессмертной душой».

Подводя под общий знаменатель живой организм и машину, Винер понимал под машиной технические устройства совершенно иного типа, чем известные предшествующим поколениям. Но в винеровской формуле новым содержанием было наполнено не только понятие о машине. Появление электронных вычислительных машин, ставших материально-технической опорой кибернетики, поражало как реальными достижениями, так и открывшимися воистину фантастическими перспективами. На фоне технических достижений совершенно новыми казались только эти необычные машины, которых не могло представить воображение Декарта, Ламетри, Сеченова. Что же касается живых организмов, с которыми сопоставлялись машины, то они воспринимались неспециалистами в качестве давно знакомого предмета. Но это была иллюзия. Знание об организмах и их поведении претерпело к середине века не меньшие изменения, чем знание о машинах. Именно поэтому и стало возможным охватить и единой системе понятий столь разнородные классы объектов. Без представлений о гомеостазе, о саморегуляции функций, о сигнале и обратной связи в нервной системе, об адаптивном поведении и т.д. кибернетика была бы так же немыслима, как и без ее математических теорий и технических моделей. Системному изучению поведения по программам, заданным новым кибернетическим стилем мышления, были противопоставлены программы изучения личности как уникальной системы, каждая из которых являет собой особый мир.

Картина раздробленности психологии, возникшая в начале XX века под впечатлением конфронтации нескольких крупных школ, превратилась в фантастически пеструю мозаику множества микротеорий, оспаривающих друг у друга право на верность реальности и на способность продуктивно решать практические проблемы человеческой жизни.

Тем не менее не угасало стремление отстоять целостность предмета психологии как науки. Спасительным якорем представилось некоторым авторам обращение к метатеории систем. Гордон Олпорт стал одним из идеологов такого подхода. По видимости хаотичное скопление различных психологических концепций и моделей может быть, как он полагал, разделено на два глобальных течения психологической мысли. В одном течении доминирует установка на физический монизм и детерминизм. Это бихевиоризм, схема «стимул – реакция», ортодоксальный психоанализ, кибернетика, учение о гомеостазе и об условных рефлексах, теория информации, моделирование поведения по типу работы компьютера.

Другое течение считает, что человек сам участвует в определении своей судьбы. Сюда относятся: эго-психология, персонализм, экзистенциализм, концепция мотивов, укорененных в образе «Я» (таких, как уровень притязаний, жизненный стиль, самоактуализация и др.). Для всех этих теорий типична ориентация на будущее, на стремление к свободе, исполненное надеждой на реализацию личностных планов.

Психология знает многое как об одном, так и о другом. И о «механическом» (детерминистском) характере человеческих действий, описываемых реактивными моделями, и о «проактивной» самоактуализации личности, ее стремлении поддержать свое феноменологическое «Я» на возможно более высоком уровне.

Выход из этой критической для психологии как науки ситуации Олпорт усматривает в системном подходе, позволяющем соотнести понятия, описывающие зависимость человека от прошлого, с понятиями, говорящими об его неизбывной ориентации на будущее.

Такой подход требует трактовать систему поведения как открытую (а незамкнутую), интегрирующую «компьютерообразное» поведение со спонтанной активностью личности.

В разработке в таком духе принципа системности (Олпорт называет его «системным эклектизмом») усматривается перспектива преодоления контраверз и конфронтаций, препятствующих воссозданию целостности «картины человека».

ОГЛАВЛЕHИЕ >>> Библиотека Фонда содействия развитию психической культуры (Киев)

Источник